• Тел.: 8 (35163) 2-18-45
  • Е-mail: admintrr@inbox.ru
Главная »  Из воспоминаний Николая Васильевича Мурзина, уроженца с. Нижняя Санарка »  Из воспоминаний Николая Васильевича Мурзина, уроженца с. Нижняя Санарка

Был конец 1942 года. В с. Нижняя Санарка приехала группа военных. Они ездили на аэросанях по полям, искали место для аэродрома. Всем объявили, что в Санарке будет летное училище. Вскоре в село приехали курсанты. Это были молодые парни, только что покинувшие школьную скамью. С ними прибыл и командный, и преподавательский состав. Под училище было отдано здание церкви. Его стали готовить для этой цели. Учебный класс был оборудован в алтаре. В самом помещении поставили в три ряда кровати, а справа у окна отделили тесовой перегородкой место для кухни, в окно вывели трубу. Иными словами здесь была и школа, и общежитие, и столовая. Помещение было готово к лету 1943г., а до этого времени всех разместили на постой по домам. Мы жили тогда в небольшой мазанке, не больше 20 кв. м. И было нас 9 человек: отец, мать, дед по отцу с бабушкой, дед по матери и нас четверо детей.

К нам поселили двух человек: начальника училища (я теперь не помню точно его фамилию – Дронин или Донин). Через полгода он добился отправки на фронт. А вторым был старший инструктор по полетам – Гаранин. Когда храм был готов к заселению, они перешли туда. Но за это время мы очень сдружились с Гараниным. Я звал его дядей Лешей. Ему было года 22-23. Родом он был из Белоруссии. Часто рассказывал он о своей родине, о ее огромных и густых лесах. А вот такой горы, как у нас в Санарке, у них не было. Мне шел тогда 8 год, но я уже лихо катался на коньках и очень любил кататься на лыжах с горы, и так преуспел в этом, что потом П.Т. Осанов, обучавший нас физкультуре говорил: «Никто в Санарке не спустится на лыжах с горы так, чтобы не упасть. Это может только Мурзин Николай». Гаранину нравилось, как я катаюсь на лыжах, и он просил меня научить его кататься с горы. Где-то он раздобыл лыжи, и мы переделали их крепления под унты. Вот с этого времени и началась наша дружба, несмотря на разницу в годах.

Почти каждый день дядя Леша приходил к нам домой. Он брал у нас молоко, сметану, масло, творог. И хотя порой нам самим не хватало молока, летчикам мы отдавали последнее. И я ходил часто к нему в казарму-храм. Дежурные в любое время пропускали меня. Там я видел, как два человека, взобравшись на подвесные доски, рисовали на куполе храма воздушный бой. Наш ЯК-3 пикирует на мессер и тоже горящий летит к земле. Это было нарисовано так здорово, что мне страстно захотелось стать художником.

Все стены были изрисованы и это придавало помещению уют. Рисунки сохранялись там до 1960г., когда в помещении расположился дом культуры.

Летом, когда не учились, я целыми днями пропадал на аэродроме. Находился он на горе слева, недалеко от хутора Боболево. Когда мне исполнилось 10 лет, я упорно стал просить Гаранина покатать меня на самолете. Он отнекивался, т.к. любое нарушение касалось в первую очередь его, как старшего инструктора. Однажды такой наш разговор услышал уже новый начальник училища, приехавший на смену ушедшему на фронт Дронину. Он тоже уже хорошо знал меня. И вот он подошел ко мне и говорит: «Пойдем, полетаем». Я опешил, сначала не поверив ему. Но он взял меня за руку и повел к спарке ЯК-3. Посадил на заднее сиденье, притянул ремнями и велел не подниматься. Когда он повел самолет на взлет, меня охватил ужас. Самолет трясло и мне казалось, что он вот-вот рассыпется. Но вдруг наступила тишина, и мне показалось, что мы не летим, а плывем по озеру. Я озирался по сторонам, но ничего не видел. Самолет опять затрясло, и он остановился. Открылось стекло и первый вопрос был: «Ну как?». Я ответил: «Хорошо». – «Землю то хоть видел?». Врать не хотелось и я сказал: «Нет». Тут же начальник усадил меня под крыло самолета и начал твердо внушать мне, чтобы об этом полете я никому не говорил. Что, если об этом узнает командовании, то его, как начальника училища отстранят от работы и могут даже посадить в тюрьму. Я обещал, что никогда никому об этом не скажу. И слово свое я держал. Ни об этом, ни о других моих полетах не узнали ни отец, ни мать, ни братья, ни сестра. И только дед Трофим как-то догадывался об этом, потому что он был прозорливцем. Я понял это, когда дед однажды как бы невзначай промолвил одно слово – долетаешься.

С согласия начальника училища во второй полет взял меня с собой Гаранин. Я уже заболел самолетами, забыв, что хотел стать художником. Это видел и Гаранин. Он так же усадил меня в спарку. Спарка – это учебно-боевой самолет с двумя кабинами: одна – для инструктора, другая – для курсанта. Дядя Леша привязал меня ремнями, надел мне на голову шлемофон, опробовал его, спросив, слышу ли я. Этот второй полет прошел совсем иначе. Когда мы взлетели, Гаранин сделал крен и по микрофону приказал мне, чтобы я сказал, что я вижу справа. Я назвал все, что видел: дома, реку и т.д. Затем мы пролетели над скалами Криулины и он снова спросил, что я вижу. После посадки он сказал мне, что из меня выйдет летчик, т.к. я хорошо ориентируюсь с воздуха. После окончания войны контроль стал уже не таким строгим и Гаранин все чаще брал меня с собой в полеты. Мы стали неразлучными друзьями и на земле и в воздухе.

В 1946 году Гаранин получил отпуск и уехал на все лето в Белоруссию. Перед отъездом он долго беседовал с моим отцом. Из их разговора я понял, что где-то в Белоруссии находится отцов брат. Отец просил разыскать его и передать ему, чтобы тот приезжал жить в Санарку. Гаранин выполнил просьбу моего отца. В Санарку он вернулся только осенью 1946 года. Стояла сырая погода и полеты были отменены. Возобновились они только зимой 1947 года.

Из Белоруссии Гаранин вернулся какой-то другой. Он ничего не рассказывал, а я не решался спрашивать. Я понял только, что что-то случилось с его семьей, видимо, все погибли.

Надо сказать, что Гаранин был ростом примерно 1 м 80 см, черные волнистые волосы, карие глаза. Он был красив и статен. Девчата липли к нему, как мухи к меду, но он почему-то оставался холостяком.

Итак, полеты возобновлялись. И вот однажды, сидя в задней кабине, я услышал: «Коля, возьми ручку управления двумя руками между ног и потихоньку потяни ее на себя». Я потянул, да видно перестарался. Самолет свечкой устремился вверх. Гаранин выровнял его и сказал, что это надо делать медленно, плавно.

Хотя я физически был сильным, т.к. занимался спортом, упражнялся с гирями, ростом я был в то время небольшим. И вот, чтобы я мог управлять педалями (а я до них не доставал), Гаранин придумал и сделал мне нарощенные педали с ремнями, чтобы я мог управлять самолетом в крене. Так день за днем росло мое мастерство. К началу 1948 года я уже имел 32 часа самостоятельных полетов. Конечно, дядя Леша был рядом, но он уже не вмешивался в управление самолетом. Я самостоятельно делал «петлю» и «бочку». А вот на виражи не хватало физической силы, как я ни старался.

На аэродром стали поступать на испытания новые самолеты. Гаранин, как старший инструктор, при получении новых моделей самолетов испытывал их сам. Так было и в тот злополучный день. Я вышел на гору напротив своего дома покататься на лыжах. Мы жили у реки в крайних домах, недалеко от бензоколонки. День был солнечный, небо голубое. Я взобрался на гору и хотел скатиться вниз. Тут надо мной промчался Ла-5 на бреющем полете, помахал крыльями и удалился в сторону аэродрома. Я понял, что это был Гаранин. Скатившись два раза с горы, я стоял наверху и отдыхал. Вдруг я услышал нарастающий пронзительный свист. Заслонившись рукой от солнца, я искал в небе самолет. И вдруг увидел справа от первого стойла Ла-5, идущего спиралью к земле. К тому времени я уже знал, что если самолет срывается в штопор, его нужно разогнать до самой высокой скорости, а потом начинать выводить его. Я наблюдал за самолетом и считал: раз, два, три. Сейчас начнется вывод. Свист разрывал воздух. Четыре, пять. Нет, что-то не так. Земля все ближе и ближе. И вдруг взметнулось вверх пламя с кучей снега. Я помчался на лыжах туда. Меня обогнали аэросани, потом вторые. Когда я подбежал к вышке (там недалеко от места взрыва стояла в поле вышка, пожарная, с которой наблюдали за полями), мой первый вопрос был: кто? И услышал в ответ: Гаранин. В глазах потемнело, ноги стали ватными. Я ничего не понимал. Как же так? Ведь только что он махал мне крыльями. И вот его уже нет.

Видя мое состояние, начальник училища приказал отвезти меня домой. Меня посадили в аэросани и отправили домой. Три дня я чувствовал себя очень плохо, но молчал и терпел. А потом уходил из дома и давал волю слезам, ревел громко и долго, после его похорон.

В мешок положили 5 кг того, что удалось найти и поместили в гроб. На могилу сложили все, то осталось от самолета.

Гибель Гаранина была для меня самым большим горем. Я ходил к нему на могилу почти каждый день. Я ходил к нему каждый раз, когда приезжал в Санарку, и в 20, и в 30, и в 40 лет. Теперь мне уже за 70, но и в этот мой приезд в Санарку я не мог не навестить его могилу.

Я нашел ее сразу, потому что хорошо знаю это место. Его могила находится между второй и третьей соснами, которые стояли четыре в ряд. В то время там была каменная стена, которая теперь разрушена.

Ничего уже не осталось из того, чем была отмечена эта могила. Заброшена, безымянна. Горько, больно и стыдно.

 

 

 

О причине гибели А. Гаранина

Через шесть месяцев после гибели Гаранина около заимки, которая находилась ближе к реке Уй, мужики нашли при покосе в поле правый элерон от хвостового крыла. Они передали его в училище. При анализе остатков оперения, находившихся на могиле, и элерона, найденного в поле, было установлено, что он принадлежит этому самолету. Не мог элерон улететь от места взрыва на 3-3,5 км.

Значит, он отлетел раньше во время полета. А это равносильно тому, что машину на полной скорости лишить управления. Управление самолета одним элероном ввело его в штопор. Так как на рычаг управления давил второй элерон, Гаранин не мог догадаться о потере и, решив, что самолет случайно сорвался в штопор, решил разогнать его до максимальной скорости и выровнять. Разогнать то разогнал, а вывести самолет из штопора было нечем. Если бы он знал о потере элерона, он мог бы выброситься с парашютом, т.к. каждый летчик знает, что в подобной ситуации самолет не спасти.

Вот, что я могу рассказать об этом человеке. Я до сих пор помню его образ, походку, взгляд и его слова: «Коля, никогда не думай о смерти, она сама тебя найдет».

P.S.: Позднее летное училище перевели в г. Троицк, а в 1950г. его разделили на 2 части и перевели их в г. Иркутск и г. Оренбург. На его месте организовали техническое авиаучилище, т.е. ТАТУ.

 

Обнаружив в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить нам.
Дата публикации: 28 июня, 2018 [03:50]
Дата изменения: 28 июня, 2018 [03:50]
Яндекс.Метрика